В чем состоит истинное монашество по воззрениям преподобного Максима Грека

Преп. Максим Грек сам был монах, монах настоящий, истинный и притом афонит. Понятно, что русское монашество, когда он окончательно поселился в России, привлекло к себе егоособенное внимание, что он тщательно и всесторонне изучил его, и потому говорит о нем особенно много и часто, говорит всегда горячо, убежденно, от сердца, с глубоким знанием и пониманием предмета. В его разсуждениях о монашестве с особою ясностию и рельефностию сказались его широкие истинно христианские взгляды на дело спасения человека, взгляды во многом несогласные с тогдашними воззрениями русских на этот предмет.
Русские были убеждены, что одни монашеские обеты сами по себе спасительны, что человеку стоит только произнести монашеские обеты и надеть на себя черное монашеское одеяние, как он уже этим самым сразу выделяется из ряда обыкновенных мирских христиан, и сразу становится на единственно верный путь к получению спасения. Русские, в деле спасения человека,делили всех православно-верующих людей как бы. на две совершенно различные породы: одна порода — низшая, презираемая,—это мирские люди, которые только и знают, что грешат, только и думают о греховном да порочном, и неизбежная участъ которых — вечныя адския муки; другая порода — высшая, совершеннейшая, предмет почитания и преклонения, — это монахи, которые только и делают, что усердно бегают от мирского греха и порока, только и занимаются. в монастырях тем, что спасают свою душу,— их участь райское блаженство. Между этими двумя, совершенно различными породами людей, существует такая громадная бездна, что для тех, которые желают спасти свою душу, есть только один возможный выход: им необходимо надеть на себя черное монашеское одеяние. Этим, конечно, объясняется, почему в древней Руси даже князья на смертном одре старались принять монашество. Они были искренно убеждены, что одно принятие ими монашества, хотя бы только за час до смерти, будет для них спасительно, зачтется им в деле спасения в особую заслугу. Также смотрел на пострижение в монашество и весь русский народ. Понятно само собою, что и сами монахи, безотносительно к своимъ делам и жизни, тоже смотрели на себя как на особых избранников Божиих, как на занимающих в деле спасения, сравнительно с мирянами, особое исключительное и прямо привилегированное положение, ради только того, что они дали монашеские обеты и надели условныя черныя одежды.
При таком преувеличенном представлении русских о великом значении в деле спасения одних только монашеских обетов и одежд, они, в то же время, предъявляли к монашеской жизни и деятельности очень невысокия требования, на столько невысокия, что, исполняя их, монах в действительности ничем не отличался, по своим истинно христианским качествам, от обыкновенного самого заурядного мирянина, и притязания монаха, на свое преимущественное пред мирянами право получить вечное спасение, не имели никаких реальных оснований. Русские были убеждены, что если монах часто молится, посещая церковныя службы, читает и поет разные каноны, постится, то уже одним этим он несомненно спасает свою душу. А если монах, бежав из мира, поселится гделибо в пустынном месте, предаваясь там подвигам умерщвления плоти, то такого отшельника, еще при его жизни, многие уже готовы были признать прямо святым, угодником Божиим. Воображение русских более всего поражал всегда чисто внешний и, так сказать, чисто физический подвиг благочестия, подвиг направленный почти исключителъно на самоумерщвление плоти путем поста, долгих стояний, усиленных поклонов и т. под.; — такого именно внешняго физического подвига русские ожидали и требовали от своих монахов. 0 том, что должно скрываться за этим внешним подвигом, какие внутренние духовнонравственные мотивы должны стоять за монашеским постом и молитвою, чтобы сделать их действительно спасительными для человека, русские мало задумывались. Мысли о том, что не пост и молитва сами по себе и механически создают высокое нравственное настроение, спасающее человека, а только живое деятельное исполнение заповедей Христа, при чем пост и молитва есть только форма и выражение нравственного высокого настроения, а не причина его,—такой мысли даже и не возникала в уме русских. Точно также у русских никогда не возникало мысли критически проверить справедливость того обычнаго, настойчиво распространяемого утверждения монахов, что в мире будтобы только и думают, что о грехе, только и делают, что грешат, и что порок и грех так повсюду разлиты в мире, что в нем не остается даже и уголка, где бы благочестивый человек, незатопляемый в конец грехом и пороком, мог спокойно заняться спасением своей души, почему он и должен, если хочет спастися, обязательно бежать из мира за монастырския стены, где думают только об одной добродетели, только о спасении, куда мирские грех и порок не могут проникнуть и где поэтому, в противоположность греховному миру, царят только святость и благодать.
Против указанных взглядов русских на монашество с замечательною силою и убедительностию возстает препод. Максим, горячо и решительно заявляя, что истинное монашество, по самой своей сущности, заключается не в черных ризах, постах, долгих молитвах и стояниях, не в сохранении девства или в пустынной жизни, не в умерщвлении только плоти и исключительных заботах о своем личном спасении, а единственно в исполнении самым делом заповедей Христовых, в деятельном непрестанном проявлении к нашим ближним любви, правды, милости и проч., без которых ни одному человеку невозможно спастися. Это потому, что все внешние, таке называемые монашеские подвиги, совершаемые хотя бы очень исправно и усердно монахом, сами по себе могут не оказывать однако улучшающого и возвышающого влияния на его нравственное состояние: монах может истово класть положенные уставом поклоны, исправно и даже усиленно поститься и изнурять свою плоть, неопустительно посещать все церковныя службы, вычитывать все положенные уставом молитвы и каноны и, в то же время, нравственно остаться по прежнему грубым, эгоистичным, испорченным и даже порочным. Причина этого явления заключается в том, что все указанные монашеские подвиги легко могут исполняться только внешне и механически, по привычке, по внушению и воздействию от вне, без активнаго, личного нравственного участия совершающого такие подвиги. Высшая нравственная настроенность вовсе не создается подобным внешним подвигом, а наоборот: самые эти подвиги создаются известною душевною настроенностию, служат только ея внешним выражением и обнаружением, и только в этом случае имеют цену и значение; так что монашеские подвиги, выражающиеся в посте, молитве, долгих стояниях, не причина высшей нравственной настроенности и нравственного усовершенствования монаха, а только следствие их, — высшая религиозно-нравственная настроенность сопровождается постом и молитвою, но соблюдение поста и молитвы может и не сопровождаться высшею нравственною настроенностию. С другой стороны не монах только, но и всякий мирской благочестивый человек то же строго соблюдает посты, тоже исправно ходитъ в церковь, молится дома, вычитывает положенныя правила и молитвы и, можетъ быть, часто постится и молится даже гораздо искреннее и сердечнее, чем монах, так как пост и молитва мирского человека являются делом более свободным и добровольным, а потому и более ценным подвигом, чем пост и молитва монаха, который, раз связав себя обетами, постится затем и молится часто только уже по требованию устава, по неизбежной для него необходимости, по привычке, при чем его личная воля и расположение часто уже не играют при этом никакой активной роли. Правда, монах может поститъся и молиться количественно больше, чем мирской человек, но в деле нравственного подвига, в деле спасения важно, конечно, не количество молитв и воздержаний от яств, а сопровождающая их внутренняя нравственная настроенность, которая только одна и придает истинную цену посту и молитве, так что между монахом и мирским человеком, с этой стороны, нет никакого существенного различия.
В своем поучении к инокиням преп. Максим решительно заявляет: „сам Господь учит, глаголя: не всяк глаголяй ми Господи, Господи, внидет в царство небесное, но творяй волю Отца Моего небеснаго, сиречь, иже спасительных заповедей Его прележне совершает словом и делом; а) иже бо молитвы точию долги приносити Ему тщится, Божиих же заповедей плоды, иже есть любовь и правда и милость, не печется приносити Ему, услышит от Него: что мя глаголете, Господи, Господи, а, яже Аз повелеваю вам, не творите". „Горе убо вам, говорит преподобный, обращаемся убо вотще текше и трудившеся воздержанием точию от брашен и долгими молитвами и бдении спастися уповаше, несть бо царствие Божие брашно и питие, но правда, мир и радость о Дусе Святем.... Царствие Божие ничтоже ино есть, точию правда всяка и любы совершенна и святыня и милость и щедроты ко всякому, в бедах и нищете живущему". „Ради всех добрых дел, иже показаша ко в бедах живущим, венчает (на страшном суде) праведныхе Праведный и милостивых Милостивый и Человеколюбивый, прочая их исправления и подвиги духовныя умолчав,глаголю же: посты многи и отходы в дальних и не во вселенных (ненаселенных) пустынях, сие хотя показати нам Всемилостивый, яко кроме милости и человеколюбия, яже ко в бедах живущим, вся она неполезна и не единого слова достойна вменяется у Него; сам бо глаголет: милости хощу, а не жертвы, разум Божий, а не всесожжения". Далее преп. Максим говорит, что в причте Господа о мудрых и неразумных девах, под последними разумеются души тех благочестивых мужей и жен, которые думают, „молитвами всенощными и посты многими очистити себя от всякия скверны плоти и духа; елей же, сиречь, милосердие и сострадание еже к нищим и в бедах живущим, не попекошася пристяжати", почему они и не могли войти, вместе с мудрыми девами, в храмину жениха.
Те же самыя мысли, что одни монашеские обеты, черныя ризы, посты и молитвы, без деятельного исполнения заповедей Божиих, не могут спасти монаха, и что сущность монашества вовсе не заключается в постах и молитвах, преп. Максим очень сильно и настойчиво высказывает и во многих других своих сочинениях, где только для этого подходил какой либо удобный случай. Обращаясь к душе он говорит: „добродетелей не стяжавши, в мрачную тьму во веки вселишися, преисподним предана мучениям, ничем же пользовавшися от частых и долгих молитв, и, их же носиши, черных риз. Молитвы 6о, и сия черныя ризы тогда благоприятна и благочестна Богу суть, егда с прилежным соблюдением исполняеши вся заповеди Божия, не яко же ты разсужаешь, но яко же Господь твой повелел и уставил есть: ничтоже ино, точию делание заповедей, — ни долги молитвы, ниже воздержание от брашен. Делания бо ради заповедей, поясняет преподобный, узаконена быша вся молитвы, пощения, бдения, уединения, о них же не хвалися, дондеже не брежешь делание заповедей. Наипаче же потщися достигнути то преже всякия добродетели.... Угодна ли творити мниши (душа) своими долгими молитвами и черным сим власяным образом Христу, любящим милость паче жертвы, и осужающа всякого нищененавидца? Воистину люте есть прельщена и заблудила еси от правошественного пути и на песце назидаеши храмину свою, а не на камени твердем, еже есть безпрепятственновыполнить свое высокое и трудное призвание: быть продолжателем в мире делаХристова, Его св. Апостолов и учеников ему необходимо обладать определенными и очень высокими духовными качествами, которыя не даются обыкновенномучеловеку таксебе, сами собою, но приобретаются ими постепенно, мало по малу, путем долгих энергичных усилий, неустанной работы над своим личным духовно-нравственным усовершенствованием. В виду этого человек, почувствовавший себя способным стать истинным монахом, посвятивший себя на беззаветное служение Христовой истине, правде и любви, на деятельное до полного самопожертвования служение ближнему, отрекается от всех мирских и житейскихсвязей и идет в пустыню или монастырь с тем, чтобы здесь свободно и безпомех предаться самоизучению, самоусовершенствованию и всецелому самоотречению в виду предстоящого ему великого и трудного подвига. Эта для него время искуса, время всесторонней собственнойпереоценки своих сил и дарований, время усиленной сосредоточенной работы над самим собою. Молитва, пост, чтение и изучение Св. Писания, внутреннее самоуглубление, борьба со всемя нечистыми вожделениями и расположениямисвоейдуши и тела, выработка постоянно устойчивой высокой религиозно-нравственной настроенности, составляют его постоянные занятия в пустыне. И только после такого самоизучения и самоусовершенствования, только закалив себя ви борьбе с своими собственными страстями и похотьми, уничтожив в себе всегрубо личное и эгоистичное, выработаввсебе полную и всегдашнюю твердую готовность жить только для блага и спасения своего ближняго, готовность пожертвовать для него самою своею жнзнию, монах оставляет пустыню и идет вмир, чтобы неустанноделать здесь дело Божие. Поучая, исправляя, обличая, помогая всем нуждающимся в помощи и защите, он, в то же время, по отношению к себе самому, неперестает предаваться подвигам молитвы, поста, самоограничения, воздержания, как таким средствам, которые помогают ему лично восходить на большую и большую высоту нравственного совершенства. Общественнопубличный подвиг всегда и необходимо сочетается у него неразрывно с подвигом чисто личного усовершенствования, — спасение других тесносвязывается у него с личным спасением.
Таким образом истинное настоящее монашество слагается из двух элементов: из подвигов личного усовершенствования, как неизбежного условия для предстоящей общественной деятельностивмире; и из подвигов общественно публичной деятельности, как осуществления самим делом заповеди Христа о любви к ближнему, как необходимое и естественное обнаружение высокой истинно христианской настроенности, приобретенной настоящим монахом. Та и другая сторона его жизни и деятельности, т. е. и подвиги направленные только на свое личное усовершенствование, и подвиги, направленные на благо и спасение ближнего, находятся в неразрывном единении, в постоянном взаимодействии и ни одно из них, во всей своей полноте и совершенстве, не может осуществиться без другого. Подвиги исключительно в интересах своего личного усовершенствования и спасения, есть только фундамент, а не самое здание; одно стремление спасать ближних без предварительного высокого личного нравственного усовершенствования является зданием, построенным без фундамента на зыбком песке. То и другое, следовательно, взятое в отдельности, не достигает вполне цели, итолько гармоническое сочетание личного подвига с подвигом общественным делает истинного монаха.
В научение и назидание русским преп. Максим ярко и живо изображает пред ними картину строя и деятельности латинского монашества, которому, по его мнению, русские, с указываемых им сторон, должны подражать. Настоятели латинских монастырей, по заверению преп. Максима, „вси исполнени всякия философии и разума богодохновенных писаний". Латинские монахи, говорит преподобный, „не пекутся, како пристяжутъ изобилии стяжаний, имений, стада всяческих скотов, ниже всякия сокровища на земле, злата и сребра; едино у них преизобильно стяжание и сокровище неистощаемое есть: прилежнейше соблюдение и скончание всех евангельских заповедей, ими же скоро и удобь исправляется у них главизна добродетелей — любовь яже к Богу и ближнему своему, ея же ради день и нощь тружаются во святых писаниях, ими же просвещаеми, Но, в общем, помимо единичных и исключительных явлений, преп. Максим не нашел в современном ему русском обществе той высокой религиознонравственной настроенности, той горячей живой ревности о Христе, которыя одне делают истинных настоящих монахов, почему к тогдашнему русскому монашеству он и отнесся в общем отрицательно, поставив его по достоинству даже ниже тогдашняго латинского монашества.
Мы выше говорили, что истинное настоящее монашество слагается из гармонического сочетания двух элементов: из подвигов монаха, направленных на личное самоусовершенствование, и из подвигов общественнопубличной его деятельности, как осуществления на деле заповеди Христа о любви к ближнему, как естественное и необходимое обнаружение приобретенной монахом высшей религиознонравственной христианской настроенности.
К сожалению русские монахи, в большинстве, поняли идеал монашества, его назначение, задачи и цели очень узко и односторонне. Они думали, да и сейчас думают, что истинное монашество состоит только в подвигах личного усовершенствования с целию своего только личного спасения и что этим исчерпывается вся задача и назначение монашества. Монахи, думали они, должны раз навсегда и окончательно порвать все связи с миром, совсем не знать его и для монаха не должно существовать более каких либо близких ему в мире, к которым бы он обязан был какими либо отношениями; его единственная задача и призвание — спасать только самого себя, а не другого. Пусть в мире царят грех, пороки, горе, беды и всякое зло, которые гнетут и губят наших ближних. Монаху нет до этого никакого дела. Не его обязанность бороться с царящими в мире пороками и злом, спасать от них своих братий о Христе, он нарочно для того и убежал из мира, чтобы не иметь никакого дела с мирским злом и грехом, его задача спасать только самого себя, а до ближних в мире, до их горя, страданий и гибели, ему нет никакого дела,—разве одно: при случае он может за них помолиться.
Дом—мир горит, в его пламени гибнут несчастные беззащитные мужи, жены, дети; одни—сильные мужественные люди, все проникнутые к погибающим любовию, с опасностию собственной жизни бросаются в пламя, чтобы спасти из него своих гибнующих собратий; другие энергично борятся с пламенем, напрягают все свои силы, чтобы затушить, уничтожить его. Не так будто бы должен поступат монах. При виде пламени он поспешно и с спокойною совестию убегает из горящого дома куда нибудь подальше, в безопасное место, радуясь и утешаясь, что он сам благополучно спасся, что его самого не сожжет, а до других, оставленных им в пламени, ему нет никакого дела, —пусть горят и гибнут; при случае, на свободе от забот о своем личном спасении, он за них помолится.
Эта грубо эгоистическая, чуждая учению Христа, теория монашества, признаваемая за правую многими русскими, естественно и необходимо должна была сказаться на нашем монашестве, поскольку оно строится по этой теории, самыми печальными последствиями.
Исполнение всех заповедей Христовых, что, по мнению преп. Максима, составляет необходимое условие спасения каждого человека, очевидно, никак не может быть достигнуто вне мира, вне тесной связи с ним. Когда монах, разорвав все связи с миром, поселяется в пустыне, то он, понятно, сразу освобождается от тех многих пороков и недостатков, которые могут возникать и развиваться только при живом деятельном общении с другими людьми: он более не гневается и не ссорится, потому что не с кем; он не завидует, потому что некому; он не делает никакого зла другому, потому что нет этого другого; он более не сребролюбив, потому что нет серебра и т. д. Таким образом в пустыне монах сразу освобождается от целой массы недостатков, грехов и пороков, которые могут возникать и существовать только когда человек живет в тесном непрерывном общении с другими. Это, конечно, очень важная и выгодная сторона пустынного монашеского жительства. Но оно имеет и свою обратную сторону. Если монах, живя в пустыне, не может, по самому существу дела, проявить многия отрицательныя качества, свойственныя мирской общественной жизни, за то, с другой стороны, он не может проявить, по той же самой причине, и многих положительных качеств, без которых однако, по справедливому мнению преп. Максима, спасение человека невозможно.
Чтобы спасти себя,монах долженисполнить самымделом все заповеди Христовы; но пустынная разобщенная смиром жизнь делает это для него невозможным. Как может проявить такой монах мир, кротость, милосердие, любовь к ближним; как он может помогать бедным, несчастным, сирым, заключенным, когдаоколо него нет других людей, совсем нет, так сказать, самых объектов, на которых и при посредстве которых только и возможно на деле осуществить заповеди Христа? Необходимо и неизбежно поэтому убежавший из мира монах оставляет в своей жизни не исполненными большую часть заповедей Христовых, — оне для него необходимо делаются даже чемто сторонним, его не касающимся, чемто ему вовсе ненужным. Поэтому-то пустынное, вполне отрешенное от мира монашеское жительство, должно иметь и действительно имеет только временное значение, таккак оно, по самому существу дела, не может сопровождаться исполнением всех заповедей Христовых, а потому оно одно не может вести человека и к спасению. Конечно поэтому те пустынники, которые успевали достигать в пустыне действительного высшого личного нравственного совершенства, не только не разрывали связи с миром, но и принимали у себя всех искавших у них утешения, совета, назидания, помощи в беде и нужде, в болезни и несчастии. Они, свою достигнутую подвигом полноту высшей нравственно религиозной силы, стремились разными путями излить в мир для его уврачевания, назидания, улучшения, смягчения его скорбейи немощей, не говоря уже о том, что они не отказывались принимать и непосредственное деятельное участие в делах мира, чтобы помочь лучшим его людям поборать или ограничить и смягчить чрезмерно развившееся в мире то или другое зло.
Значит, полное, всецелое и навсегда разобщение монаха с миром не только не может вести его ко спасению, как думали, да и сейчас думают многие русские, но наоборот: оно служит прямым ясным показателем упадка монашества, искажения его истинного характера.
В самом деле. Монах бежит от мира за искуственно устроенную ограду, — в монастырь, потому что в мире царствует зло и грех, бежит с тем, чтобы навсегда остаться в монастыре, никуда уже не выходя из него. Но, понятно, бегство есть признание своего полного безсилия, своей немощи, страха и слабости; бежит тот, кто боится, кто не чувствует себя в силах бороться и поборать зло; бегство от зла, без борьбы с ним, не уничтожает зла, но скорее усиливает его. А между тем задача всякого истинного христианина, а следовательно и монаха, бороться с господствующим в мире злом, всячески уменьшать его и уничтожать, — не бежать нужно от зла, а сражаться с ним. Истинный настоящий монах — истинный воин Христа, видя врага смело идет на него, борется с ним и, с помощию Христа, побеждает его. Только слабый человек — монах не настоящий, при виде зла в мире, боязливо спешит поскорее убежать от него в безопасное место—за монастырскую стену, чтобы всю жизнь просидеть там в уединенной замкнутой от всего мирского келлии, утешаясь сознанием, что зло мира тут его уже не достанет. Едва ли такого воина можно назвать иетинно храбрым и мужественным воином Христовым; как едвали можно назвать храбрым и мужественным то войско, которое, при виде неприятеля, поспешно бежит, чтобы поскорее скрыться за искуственныя укрепления с тем, чтобы уже никогда более не показываться изза них на поле брани. Ни одно государство не пожелаетъ иметь у себя подобной армии.
Понятно теперь, почему преп. Максим должен был отнестись к современному ему русскому монашеству отрицательно Московская Русь была покрыта в то время множеством монастырей. Но как были устроены эти монастыри, что они из себя в большинстве представляли?
Настоящий истинный монастырь—это цитадель истиннаго христианства, где собрано отборное войско для борьбы со врагами, где все устроено и организовано так, чтобы в любой момент можно было выпустить прекрасно вооруженную и ранее прекрасно во всех отношениях подготовленную рать Христовых воинов, которые появляясь на поле брани — в мире, с одной стороны, поражали бы и истребляли здесь врага — зло царящее в мире, людские пороки, невежество, грубыя страсти и всякия неправды; с другой — вносили бы вмир свет, правду, любовь и мир. Монастырь должен именно воспитывать таких истинных воинов Христа и иметьктому все необходимыясредства, так что настоящий монастырь—это школа, воспитывающая просвещенных, мужественных, стойких борцов, всегда готовых всепретерпеть, даже самую смерть, ради спасения своих ближних. В тоже время настоящий монастырь служить убежищем – приютом для тех воинов Христовых, которые изнемогли от своей боевой подвижнической жизни и деятельности в мире, и потому нуждаются в покое иотдыхе, в подкреплении своих ослабевших сил, в освежении, расширении и углублении своих знаний, накоторыя мир предъявляет настойчивыя требования. Междунастоящим монастырем и миром не только никогда не прерывается тесная постоянная связь, но ни одно из них не может нормально жить и развиваться без другого: мир дает настоящему монастырю своих убежденных сынов, монастырь, принимая их, выработывает из них настоящих воинов Христовых, которые, окончательно сформировавшись в монастыре и снова появляясь в мире, вносят в него свет Христов, истину и правду Его, милость и любовь, и тем содействуют высокому и истинно христианскому религиозно - нравственному развитию всего общества и целаго народа.
Но, к сожалению, таких монастырей у нас не было, да тогда, во время преп. Максима, и не могло быть, так как русские были совсеем необразованы, в большинстве даже безграмотны и прямо невежественны, почему додуматься сами до устройства настоящих монастырей они не могли, — это было вне их тогдашних средств и сил. От греков же они приняли обычные в России монастыри, которых и держались. Поэтому-то, конечно, и сам преп. Максим, так горячо и энергично ревновавший о поднятии на Руси уровня монашеской жизни, указывал русским, как на образец для подражания, не на греческие, а на латинские монастыри.
Русские, как мы уже говорили, имели своеобразныя представления о монашестве. В большинстве они были убеждены, что уже одни монашеские обеты, сами по себе, спасительны, что если монах, отказавшись от семейной жизни, надевает черныя ризы, усердно постится, по возможности неопустительно посещает все монастырския церковныя службы, по возможности часто поет каноны и стихиры; то одного этого, т. е. только чисто внешних подвигов благочестия для него уже вполне достаточно, чтобы спастися. Об обязанности монаха исполнять самым делом все заповеди Христовы, об его обязанности спасать других, деятельно бороться с господствующим в мире злом, помогать всеми средствами и способами ближним в их бедах и нуждах, служить им и даже жертвовать ради них своею жизнию, большинству русских монахов даже и на ум не приходило. Они за тем и бежали из мира в монастырь, чтобы навсегда скрыться за монастырскими стенами от господствующих в мире пороков, страстей и всякаго зла, и потому они не должны иметь более с ними никакого дела,—их путь спасения иной, чем путь спасения мирских людей, от всяких связей с которыми они окончательно и навсегда нарочно отделились монастырскою стеною. Мирские люди, живя в мире, могут соблюдать и, по возможности, действительно соблюдают все заповеди Христовы; они по необходимости, хотя бы ради спасения своих собственных детей и других кровных, энергично и неустанно борятся, доступными для них средствами и способами, с господствующим в мире злом, с людскими пороками, недостатками, неправдами, всячески стараются смягчить людския скорби, несчастия и беды, которыя, ведь, могут постичь и их собственных детей и близких, почему и их собственныя дети могут когда либо нуждаться в чужом участии, в чужой помощи, в чужой ласке и любви. Не то в наших монастырях, где заключились люди не противящиеся злу, а только пассивно, бегством спасающие себя от зла. Как скоро в монастырях отвергнута была мысль о необходимости для монаха исполнять самым делом все заповеди Христа, главизною которых служит любовь к ближнему, до пожертвования за него своею жизнию; как скоро монахи признали, что им не следует противляться злу, царящему в мире, а нужно только пассивно бежать и скрываться от него, хотя бы то и за искусственныя стены, им уже по необходимости приходилось избирать иной путь спасения, во многом существенно отличный от того пути, который ясно и определенно указан для всех самим Христом; им по необходимости приходилось создавать, в замен исполнения ясных заповедей Христа, особые монашеские подвиги, специальныя монашеския добродетели, специальныя монашеския качества, которыя коренятся и вытекают уже не из прямаго учения Христова, а из особых специальных монашеских обетов, правил и уставов. Но отрываясь от своей единственно настоящей основы—учения Христа и постепенно теряя с ним тесную неразрывную связь, такое монашество необходимо и неизбежно должно было боже-ственное учение Христа о спасении подменить учением человеческим; чтение и изучение Евангелия, чтением и изучением разных тенденциозно составленных монашеских изречений, повествований и разсказов; заповеди Христа— человеческими уставами; святой высокий идеал христианина—идеалом инока; послушание Христу — послушанием старцу; волю Христа—волею настоятеля монастыря.
Так необходимо и неизбежно, как скоро монашеством отвергнуто было коренное, основное условие спасения человека, — самым делом исполнять в жизни все заповеди Христа, как скоро им было усвоено то совершенно ложное, несогласное с учением Христа, воззрение, что монах должен и обязан спасать только самого себя, а ни как не других, у нас создались монашество и монастыри не настоящие.
Следовательно, по самому существу, по самой своей постановке и строю, русские тогдашние монастыри не могли удовлетворить преп. Максима, предъявлявшаго к монастырям, монашеской жизни и деятельности высокие нормы и идеалы Христова учения, и уже по одному этому преп. Максим должен был отнестись к тогдашним нашим монастырям и монашеству отрицательно.
Отрицательное отношение преп. Максима к нашим монастырям и монашеству еще более усилилось, когда он ближе познакомился с тем, что такое представляли из себя наши монастыри и монашество в действительности, какой дух и направление всюду царили в них.
Чтобы понять всю силу, горечь и полную справедливость обличений преп. Максима против наших монастырей и монашества, необходимо прежде всего познакомиться с свойствами и характерными особенностями того материала, который мир давал и сейчас дает нашим монастырям, из котораго слагалось тогда, да и сейчас слагается, монашество большинства наших монастырей.
Мы можем отметить четыре разряда людей, которые у нас поступали и сейчас поступают в монастыри, и которые своими особенностями придают своеобразный характер нашему монашеству.
I. В монастырь из мира уходят люди или сильно помятые или же и прямо искалеченные жизнию. Жить долее в миру, среди обычной житейской обстановки, таким людям, по разным причинам, становится наконец не под силу и они бегут в монастырь, чтобы там найти мир, покой, забвение тяжелаго прошлаго. Это люди больные, замкнутые в себе, занятые своим гореми своеюбедою, загнавшими их в монастырь. Они постоянно боятся, чтобы какое либо соприкосновение с миром не вскрыло их прежних мучительных ран, которыя окончательно у них не заживают никогда, поэтому они бегут от людей и желают только одного: тихо, незаметно, по возможности спокойно и примиренными со всеми, окончить в монастыре свою несчастную жизнь. Этот разряд лиц, конечно, никогда не играл, да и не мог играть в наших монастырях заметной активной роли.
II. Большинство, собственно главный и основной элемент монастырских насельников, — это люди неприладившиеся ни к чему в мирской жизни, оказавшиеся неспособными вести в мире разумную, деятельную, здоровую жизнь, у которых не хватает ни сил, ни энергии, ни характера завоевать или создать себе среди других прочное и определенное, удовлетворяющее их, положение, и, в то же время, люди, по своему, благочестивые, благонамеренные и даже, особенно в минуту житейских неудач, думающие о спасении своей души. В мире их часто зовут неудачниками или несчастливыми, которым никогда не дается счастье, за что бы они не брались. Они слабовольны, малосильны, их все способно смутить, соблазнить, ввести вгрех, и так как их личная воля очень слаба, то они особенно восприимчивы ко всякому внешнему воздействию, а, следовательно, и ко всякому искушению. У них, в большинстве случаев, почти совсем нет никакого внутренняго содержания, никаких внутренних собственных устоев и вот они, побившись в мире, не сумев приладиться в нем никуда, идут наконец в монастырь, чтобы найти себе здесь то настоящее дело, какого они не нашли, или, вернее, не сумели найти в мире; а вместе с тем таким шагом они думают за одно и спасти свою душу, так как самый факт своего вступления в монастырь они признают за великий подвиг, который сам по себе открывает им прямой путь к спасению, почти совсем будто бы закрытый для них мирскою жизнию. В большинстве эти мирские неудачники поставляются тою средою, в которой отсутствует всякое образование, почему такие насельники монастырей бывают обыкновенно малограмотны, а, нередко, и совсем безграмотны. Являясь в монастырь, они вносят в него вместе с собою все свои низменныя стремления, свои мелкие страстишки, все свои, от невежества проясходящия, суеверия и предразсудки, всю узкость и все убожество своих религиозно-нравственных воззрений и понимания. За то им совершенно чужды и даже совершенно непонятны бывают все высшие духовные порывы и стремления, высшия идеальныя требования, необходимость внутренней неустанной работы над своим нравственным самоусовершенствованием, необходимость полнаго перевоспитания себя на основе учения Христа, необходимость, так сказать, одухотворения и облагорожения своего собственнаго грубо-эгоистичнаго я. Об обязанности не только помогать и служить своему ближнему, живущему в мире, всеми своими силами и деятельностию, но и жертвовать за него самою своею жизнию, ими на ум не приходит. Естественно, что такой человек весь свой монашеский подвиг понимает чисто внешне, грубо материально и механически; самое монашество для него состоит только в черной одежде, постах, исправном, по возможности, хождении в церковь, в келейном вычитывании положенных уставом правил. Такой монах иногда, в видах более вернаго спасения своей души, готов и на особый подвиг; но дальше ношения тяжелых вериг, лишняго усиленнаго поста, лишних сотен-двух земных поклонов в день он очевидно не пойдет, так как богатая и разнообразная внутренняя духовная жизнь, высшия стремления и потребности духа ему совсем неизвестны, и потому внутренний духовный подвиг и его результат—высшая религиозно-нравственная настроенность, являются для него недостижимыми.
Такой монах, лишенный собственных внутренних устоев, собственной нравственной силы и энергии, не имея в самом себе внутренней сдерживающей его силы, легко подчиняется всяким соблазнительным внешним влияниям мирской жизни, самому бороться с которыми у него не хватает ни сил, ни характера; такой монах, благодаря своей внутренней неустойчивости и разслабленности, каждую минуту готовый преткнуться и пасть от всяких мирских соблазнов, — естественно нуждается во внешних опорах и устоях, какими и являются для него монастырския стены, монастырская дисциплина, монастырские уставы и разныя правила иноческаго жительства. Они имеют целию, хотя бы сколько нибудь подкрепить шаткую, неустойчивую волю слабаго монаха, поддержать его, всегда готоваго пасть, от окончательнаго падения; оградить его, хотя бы внешними и принудительными средствами, от мира, с его непреоборимыми для такого монаха соблазнами и искушениями.
Понятно само собою, что ни на какие просветительные подвиги такие монахи неспособны, потому что они сами невежественны, в большинстве сами нуждаются хотя бы в самом элементарном обучении, котораго у них нет; понятно, что они неспособны и на подвиги, требуемые борьбою с господствующим в мире злом, потому что у них нет сил и средств на подобную борьбу; неспособны они и на разные подвиги ради помощи бедным, больным, сирым и несчастным своим братьям ближним, живущим в мире, потому что они сами слабы и безсильны, сами требуют постоянной сторонней опеки, опоры и поддержки, да к тому же: всякое непосредственное соприкосновение с миром и всем мирским грозит им разными соблазнами и искушениями, от которых они могут только пасть окончательно. Поэтому на долю таких монахов, по-видимому, остается одно: вечно, безвыходно сидеть за теми монастырскими стенами, за которыя они раз попали; их единственный духовный подвиг, — в виду их полной неспособности самым делом исполнять все заповеди Христа, должна быть молитва, служащая для нихи утешением и подкреплением; их постоянная нравственная настроенность должна выражаться в смиренном сознании и решительном признании своей немощности, своей слабости ибезсилия, своей неспособности жить и спасаться как учит этому Сам Христос, в признании, что их жизнь представляет низшую форму даже сравнительно с жизнию мирских людей, которые более или менее дружно и неустанно борятся с господствующим в мире злом, с людскою неправдою, испорченностию, которые всячески стремятся ослабить и смягчить людския беды, несчастия и страдания.
Но в действительности у этих монахов мы нетолько не встречаем указаннаго смирения, сознания своей нравственной несостоятельности, своей неспособности жить по заповедям Христа, а встречаем как раз обратное. Они именно только себя считают „цветом христианства", „солью земли", верными и единственными выразителями православнаго идеала монашества", единственно „истинными настоящими монахами". Ко всему миру в совокупности, и ко всем живущим и работающим в мире, они относятся презрительно-отрицательно, как к чему-то нечистомуи оскверненному, от чего монах должен бегать, чтобы как нибудьне замарать, не испроказить себя от соприкосновения с этимнечистым; отрицательно ониотносятся и к тем истинным настоящим монахам, которые, желая исполнить самым делом все заповеди Христа, не только не разрывают своих связей с миром, но и служат для него светом, утешением, опорою, которые вообщеслужат миру в духе ясных и определенных требований учения Христа, не признаваемых нашими монахами.
III. Кроме указанных нами лиц, отличающихся низким умственно-нравственным развитием и пониманием, слабою шаткою волею, постоянною склонностию и готовностию соблазниться и пасть, в наши монастыри шли и сейчас идут люди очень умные, энергичные, с твердым сильным характером, которые, вступая в монастырь, намечали для своей деятельности определенныя задачи и затем твердо и неуклонно шли к раз намеченной цели. Среди серенькой безразличной массы заурядных обычных монахов они скоро выделялись своими способностями, своею деловитостию и своим уменьем примениться к об-стоятельствам. Такой умный монах, поступив в монастырь, прежде всего выучивается твердо и, по возможности, без ошибок читать, выучивается и писать, насколько возможно для него, грамотно, без особенно резких и грубыхошибок. Затем настойчиво усердно прочитывает несколько аскетических назидательных книжек, заучивает из них несколько разсказов, случаев, изречений, чтобы, где требуется, уметь сказать: такой-тоавва, один святой старец, один благочестивый муж, один мудрый брат, сделал, изрек то-то. Благодаря своей относительной грамотности и некоторой условной начитанности, такой монах уже выдвигается из ряда других как книжный, просвещенный человек, темная масса монахов начинает чувствовать к нему особоепочтение и уважение, тем более, что такой монах и по внешней манере держать себя обыкновенно счастливо выделяется из ряда грубоватых собратий: он держит себя прилично и с возможным для него тактом, знает, где сказать, где помолчать, умеет обойтись, как следует, с нужным или сильным человеком и т. под. Такие умные и энергичные монахи, часто властные и честолюбивые по природе, постепенно и умело продвигаются на видныя, влиятельныя места в монашеской общине и, наконец, становясь монастырскою властию, сосредоточивают в своих руках все управление монастырем, весь надзор за его внутреннею и внешнею жизнию, нахарактер и склад которой они оказывают решительное влияние. По своим общим воззрениям, по своему нравственно-религиозному уровню, по своему пониманию самого монашества, они ничем существенно неотличаются отобщей окружающей их массы рядоваго монашества, так как и они в действительности, так же необразованы и невежественны, так же мало способны понять и придавать цену внутренней духовной жнзни и деятельности человека, высшим его идеальным запросам и требованиям, как и окружающие их иноки; и для них, как и для последних, все монашество состоит только в черных ризах, постах, в посещения церковных служб, в келейном вычитывании положенных уставом правил, и в чинном внешне приличном поведении.
Сделавшись монастырскою властию, такия лица обращают свое главное и исключительное внимание не на монахов и их духовно – нравственную жизнь, не на средства поднять эту жизнь до возможной высоты и совершенства, а на самый монастырь, т. е. на монастырския здания, на монастырское разнообразное хозяйство и вообще, навнешнее материальное процветание монастыря. Они строят или улучшают монастырския здания, вводят в монастыре широкое, образцовое и возможно доходное хозяйство, всячески стараются увеличить разныя доходныя монастырския статьи, и если их ранее не было, то вновь создать их. Благодаря их хозяйственным заботам, практичности, ловкости и энергии создавались в старое время на Руси богатыя обители со множеством земли при них, со всевозможными доходными угодьями, со множеством крепостных крестьян, а в настоящее время, благодаря им, строятся хорошияи доходныя монастырския гостинницы, где с удобством всегда могут остановится тароватые богомольцы, а в городах усиленно строятся доходныя монастырския лавки, разныяподворья с помещениями для торгово промышленных заведений; некоторые городские монастыри строят у себя целые торговые ряды для сдачи в аренду и т.п. В такой материально практической деятельности, направленной на материальное процветание и на обогащение монастыря, указанныя монастырския власти видят свое главное и, пожалуй, свое единственное призвание, свою главную задачу; при том они искренно бывают убеждены, что, всячески содействуя чисто материальному процветанию монастыря, его обогащению, они оказывают тем услугу тому преподобному, в чест котораго или которым основан монастырь, и что в то же время такою деятельностию они несомненно спасают свою собственную душу, так как они все и всячески усиленно приобретают не длясебя лично, а для святой обители, к чести и славе ея основателя или покровителя.
Так естественно и само собою, благодаря преобладающему хозяйственному направлению монастырской жизни и деятельности, исходящему от самих монастырских властей, представителей и заправил всей монастырской жизни, и вполне одобряемою всею монастырскою братиею, на месте истиннаго настоящаго монастыря выростает какое-то хозяй-ственно-промышленное учреждение, только прикрытое внешней монашеской формой, нечто совершенно чуждое и прямо противное идее истиннаго настоящаго монастыря.
Естественное дело, что к каждому поступающему в монастырь, указаннаго характера монастырския власти предъявляют в полне определенныя требования, ничего общаго, однако, не имеющия с требованиями истиннаго настоящаго монашества, именно: отпоступающаго обязательно требуется, чтобы он всячески, всеми своими силами служил принявшему его монастырю, т. е. Чтобы он своим личным трудом и усилиями, тем или другим своим уменьем и практическими знаниями служил материальному процветанию монастыря, накоплению в нем богатства, так как де именно такою деятельностию в пользу святой обители каждый монах несомненно спасает и свою собственную душу. Мирской человек, при таких условиях, вступив в монастырь, только переменяет свое внешнее одеяние, но совсем не изменяет своих мирских нравственных качеств и свойств, своих влечений, вкусов и занятий; умственнаяи нравственно – религиозная его жизнь продолжает у него оставаться тоюже, какою она была у него в миру, так как существенно, а тем более коренным образом, монастырская жизнь ее во все не затрогивает, а даже бывает наоборот: все его мирския практическия уменья, ловкости и влечения всячески поощряются и находят в монастыре более широкую арену для своего приложения и дальнейшаго развития. Власти обыкновенно быстро определяют, на что способен новый член и сейчас же, сообразнос прежними его мирскими занятиями, наклонностями и влечениями, дают ему соответствующее послушание в монастыре, так что монастырь не только не подавляет, не переработывает, необлагораживает мирских навыков и влечений монаха, но еще более развивает и усиливает их, только направляя их не на личную исключительно пользу самого монаха, а на пользу и процветание всей обители. Со стороны специально монашеских качеств монастырь требует от всякаго в него поступающаго только одного: покорнаго и умелаго исполнения возложеннаго на него послушания, по возможности исправнаго, насколько это дозволяет возложенное на него послушание, посещения монастырских церковных служб и возможно благоприличнаго и, во всяком случае, не соблазнительнаго для других внешняго поведения, чтобы оно не служило поводом к нареканиям на святую обитель.
IV. Конечно в наши монастыри поступают и лица по призванию, с истинным пониманием монашества, с стремлением осуществить на деле истинныя задачи настоящаго монашества, но эти редкия и прямо исключительныя единицы или совершенно теряются и делаются совсем незаметными в массе зауряднаго рядоваго монашества, которое к таким лицам относится к тому же подозрительно и недоброжелательно, как к нарушителям порядка, установившейся в монастыре жизни; или же, после напрасной более или менее продолжительной борьбы, они незаметно и сами примыкают к общему окружающему их направлению жизни, и, вместе с другими, уже спокойно плывут по установившемуся течению, забыв о тех подвигах, о каких они мечтали при своем вступлении в монастырь.
Таким образом, вследствие указанных причин, наши монастыри в большинстве, как это было во времена преп. Максима, так и теперь, превращаются в хозяйственныя (с мирским характером) общины, в которых материальное процветание обители ставится первою и главною задачею монашеской деятельности, при чем духовно - нравственное воспитание самаго монашества, населяющаго монастырь, отодвигается на задний план и даже совсем игнорируется; в которых инок прежде всего ценится и почитается за его практическую житейскую деловитость и ловкость, без которых не может созидаться и развиваться материальное благосостояние обители. Такой монастырь вовсе не заботится о научении и просвещении своей невежественной, и часто даже совсем безграмотной, братии, так как в монастырях нет для монахов школ и необходимых библиотек; в них, наоборот, прочно и крепко коренится, порожденное массовым невежеством монашества, убеждение, что для настоящаго монаха просвещение, образованность, наука не только не нужны и неполезны, но и прямо вредны, — монаху будто бы гораздо легче спастися при полном невежестве, чем при широкой научной, хотя бы и строго православной образованности, так как для спасения будто бы достаточно знания одной молитвы Иисусовой. Эта монашеская упрощенная теория спасения — возможность спасения при знании только одной молитвы Иисусовой, открывает полный простор невежеству наших монахов и устраняет всякия заботы, как излишния, о их научении и просвещении. Точно, также такой монастырь совсем не заботится и о развитии в своих иноках высшей религиозно-нравственной настроенности, о выработке более правильных, в духе учения Христа, воззрений на истинныя задачи, цели и деятельность монашества, совсем не приучает, и даже нисколько не поощряет и желающих иноков, к подвигам и деятельности ради пользы и спасения своих ближних, без чего однако, по ясному учению Христа, невозможно спасение человека. Словом—в таких монастырях первое место занимает сам монастырь, т. е. монастырския здания, монастырское хозяйство, монастырския церковныя службы и монастырские доходы, а ни как не монахи, живущие в монастыре; достоинство такой обители прежде всего определяется ея материальным процветанием, чем богаче обитель, тем она важнее, а не внутренними качествами, внутренним процветанием в ней самаго монашества. Поэтому и наш народ исторически был приучен самими монахами определять достоинство наших монастырей с внешней материальной точки зрения: на его языке „хороший монастырь" значит „богатый монастырь", „плохой монастырь" значит „бедный монастырь"; о нравственных качествах самых монахов народ обыкновенно не спрашивает, так как и его интересует только самый монастырь и, особенно, находящаяся в нем святыня, а не жизнь монахов и их нравственныя качества.
Но как скоро наши монастыри стали хозяйственными общинами,. преследующими в своей деятельности главным образом материальное благосостояние и процветание обители, накопление в ней богатств, то уже в силу одного этого обстоятельства, они необходимо должны были поддерживать с отвергаемым и теоретически презираемым ими злым греховным миром, самыя разнообразныя, живыя, деятельныя, реальныя сношения. Если мир весь испорчен, исполнен всякаго зла, если в нем царят грех и пороки, и потому монах и убежал из него; за то в том же греховном мире находятся в избытке все те материальныя средства, которых совсем нет у самих монахов, но которыя они всегда готовы приобрести и иметь у себя ради благосостояния и процветания св. обители. Но эти средства нужно добыть из мира, так или иначе извлечь из него, чтобы положить их в монастырь, для чего, очевидно, никак не следует держать обитель вечно на запоре от мира, а наоборот: нужно иметь ея врата широко отворенными, чтобы мир всегда и свободно мог входить в обитель и оставлять в ней нужныя для ея существования и процветания материальныя средства, без которых монастырь, при неуменьи или нежеланьи монахов все приобретать своим личным трудом, должен прикончить свое существование. На мирские грешныя деньги, на святую милостыню, подаваемую грешным обитателем лежащаго во зле мира, а не на личныя заработки иноков, созидаются наши богатые монастыри. Так необходимо возникают и деятельно поддерживаются живыя тесныя и очень реальныя связи между монастырем и миром, между бежавшими от мира монахами и живущими в мире людьми: мир сам по временам заходит в открытый для него монастырь, бежавшие от мира в монастырь монахи снова сами возвращаются в мир ради материальных интересов и выгод своего монастыря: мир дает, монастырь охотно от него берет. Полное, очень живое и непрерывное взаимоотношение устанавливается между греховным миром и бежавшими от мира за монастырския стены монахами, не смотря на очень решительное, по видимому, заявление последних, что они совсем не хотят знать злаго греховнаго мира, из котораго они нарочно и навсегда бежали, что они желают и требуют от мира будто бы одного: чтобы мир совсем и навсегда забыл их, а они — иноки навсегда умрут для мира.
Таким образом идея о полном отрешении от мира бежавших из него за монастырския стены монахов, в целях навсегда разорвать с греховным миром всякия сношения и связи, навсегда умереть для него, в  видах предаться в уединенной монастырской келлии покаянию, оплакиванию своих грехов и созиданию в себе свободнаго от страстей сердца, в действительности, благодаря хозяйственно-материальному направлению всей жизни мона-стырей, переходит в самыя живыя и тесныя сношения иноков с миром, сношения, в основе которых лежат материальные интересы и разсчеты, интересы стяжания и наживы, т. е. происходит необходимо, в силу ложно понятых и поставленных задач и целей монашества, полное извращение истиннаго монашества, или точнее: подмена его монашеством ненастоящим. Истинный монах идет в мир, чтобы там бороться со злом, людскими пороками н неправдами, чтобы неустанно проповедыват в нем божественное учение Христа, сеять в нем и поддерживать все святое, высокое, доброе; ненастоящий монах заявляет, что он навсегда прервал все свои связи с миром, совсем не хочет знать его и желает только одного, чтобы мир забыл его, как он сам окончательно умер для мира. Однако, на самом деле, такой монах не только вступает, но и деятельно поддерживает живыя, непрерывныя сношения с миром, охотно покидает свою уединенную келлию, чтобы идти в греховный мир или для сбора подаяний на обитель, или бродить по передним и приемным сильных людей и влиятельных дельцов, ради приумножения средств своей обители, ради доставления ей новых стяжаний, и т.п.
Отрицание большинством нашего монашества того единственнаго пути спасения, который ясно и определенно указан Самим Христом и который заключается в исполнении самым делом всех заповедей Христовых, главизною коих служит любовь к ближнему, а ея высшим проявлением — пожертвование своею жизнию за ближняго; замена нашими монахами этого прямаго пути спасения иными — специальными иноческими подвигами, совершаемыми вне мира и не ради ближних, а в уединенной, разобщенной с миром монастырской келлии, и исключительно только ради спасения самого монаха, вызывает сильное негодование и безусловное осуждение преп.Максима. Он резко говорит: „молитвы бо, и сия черныя ризы тогда благоприятна и благочестна Богу суть,егда с прилежным соблюдением исполняешився заповедиБожия, не яко же ты разсуждаешь, но якоже Господь твой повелел и установил есть; ничтоже ино (спасает), точию делание заповедей, — ни долги молитвы ниже воздержание от брашен. Делания 6о ради заповедей, поучает преп.Максим ,узаконена быша вся молитвы, пощения, бдения, уединения, о нихжене хвалися, дондеже небрежешь делание заповедей". И затем обращаясь к тем проповедникам изащитникам монашескаго непротивления злу в мире, к темсамозванным учителям, которые, „что повелел Господь их и уставил", подменяют своими собственными человеческими измышлениями и установлениями, преп. Максим грозно говорит: „воистину, люте еси (дуща такого самозваннаго учителя) прельщена и заблудила еси от правошественнагопути, и на песце назидаеши храмину свою, а не на камени твердем, еже есть соблюдение делом всех затоведей Спасовых").
Признав неправильною и несогласною с ясным и определенным учением Христа о спасении самую основу большинства нашего монашества, тот путь и те средства, которыми оно думает достигнуть христианскаго совершенства и спастися, преп. Максим дает нам яркое и очень живое изображение некоторых сторон жизни тогдашняго нашего монашества, чем наглядно опять подтверждает ту основную свою мысль, что монашество, без исполнения самым делом всех заповедей Христовых, не может быть, по своей жизни и деятельности, признано и действительно не есть истинное монашество.
Основною характерною чертою современнаго преп. Максиму русскаго монашества было владение нашими монастырями землями, с поселенными на них крестьянами. Наши монастыри были тогда помещиками в собственном смысле и помещиками самыми богатыми. Троице-Сергиев монастырь, например, владел более чем ста тысячами крестьян, его земельныя владения и всякия угодья были буквально громадны. И другие монастыри владели также и множеством земель и множеством крестьян. Конечно были тогда у нас монастыри и небогатые и даже бедные, но и эти монастыри, по примеру своих богатых собратий, всячески усиливались разбогатеть, приобрести себе всякими средствами побольше земель и крестьян. Естественно, что обладание большими землями и множеством крестьян необходимо превращало наши монастыри из убежищ для ищущих уединения и спокойствия от мирской суеты иноков, в помещичьи хозяйственные центры, в помещичьи хозяйственныя конторы, где постоянно кипела самая энергичная и вместе суетливая мирская и комерческая жизнь и деятельность, где монахи превращались в истых хозяев помещиков, всецело занятых управлением и правильною эксплоатациею своих земель и крестьян, где монахи судили, рядили и карали своих рабов крестьян, или же, оставляя монастырь, разъезжали по своим многочисленным поместьям, чтобы на месте самим все видеть, управить, где нужно улучшить и разширить местное хозяйство и тем увеличить монастырские доходы. Мирская деятельность тогда всецело захватывала монаха, снова превращала его в ретиваго мирскаго дельца и не оставляла у него ничего собственно монашескаго, монах кроме черной одежды исчезал совсем и на его место являлся мирской делец. Естественно, что и на нравственных качествах монашества, на всей его жизни и деятельности, это обладание землями и крестьянами сказывалось самым гибельным образом: здесь все тянуло монаха к миру, земле, все заполняло его душу мирскими помыслами и заботами и монах, крепко опутанный земным, уже не рвался более к небесному. Обладание землями и крестьянами даже прямо развращало монахов, монах становился ленивым тунеядцем, корыстолюбцем, великим любителем пображничать, жестоким и немилосердым управителем своих бедных беззащитных крестьян.
Лучшия люди того времени прекрасно понимали всю зловредную сторону владения монастырями землями и крестьянами, ясно видели, что наше монашество в корне подрывается и совсем развращается от этого ненормальнаго положения наших монастырей. Поэтому, еще до прибытия в Москву Максима Грека, у нас уже открыто раздались энергичные голоса цротив владения монастырями поместьями и крестьянами, еще до его приезда у нас возгорелась борьба между монахами любостяжательными и нестяжательными. По очень понятным причинам громадное большинство монахов стояло на стороне стяжателей, которые, в конце, совсем победили и уничтожили небольшую группу нестяжателей, руководимую преподобным Нилом Сорским.
Вполне естественно было, что преп. Максим Грек, прибыв в Москву и познакомившись здесь с положением дел относительно монастырских владений, встал всецело на сторону нестяжателей и принял горячее и самое деятельное участие в литературной полемике против стяжательнаго монашества.
По убеждению и учению преп. Максима монахи должны все средства к своей жизни приобретать исключительно своим личным трудом, своею только собственною работою, должны есть и пить только то, что сами заработают своими руками, при чем они должны довести свои личныя потребности до возможнаго минимума так, чтобы остаток от приобретеннаго личною работою раздавать на помощь бедным и нищим. Преподобный поучает иноков: „своя праведныя труды яждь, якоже искони повелевает божественное Господне повеление... Ниже стяжи под рукою поселян аки властель, а, якоже Христов ученик, живи апостольски, руками своими добывающи себе хлеб свой, вся своя прежде раздавши нищим... Обнищати же изволяй паче, нежели сребром облиятися". „Твоими труды, говорит он обращаясь к душе, о несмысленная, повеленна еси убогия питати, а не иных крови испивати лихвами, и служити иным, а не владети над иными". Инокам следует жить, говорит он, „безстяжанно и преподобно своиими труды, велие богатство мнящим нищету").
Между тем русские монахи, дав обет нестяжательности, отрекшись от всего мирскаго, сейчас же открыто и решительно нарушают эти обеты, всячески усиливаясь приобретать разныя стяжания. „Кая польза, спрашивает преп. Максим любостяжательнаго монаха, рцы ми, отрекшихся своих имений и стяжаний за безмолвие и безпечалие, ина паки тщатися пристяжавати множайша первых и множайшими попечении и молвами себе облагати? И отвечает: польза убо духовна не едина, тщета же паче и души безплодие". И затем преподобный замечает: „неполезна убо отнюдь и зело пакостно иноком есть, еже имение паки и богатство собирати себе, якоже многожды изъявихом".
В другом месте преподобный говорит: „мы, глаголемии евангельскии ученицы, имже тщание есть взыти в совершенство, еще по Бозе жития, егоже ради отрицаемся самоизвольно всех красных мира, внегда обещаемся Богу пред избранными ангелами Его, по святых его заповедех устроити оставшее время жития нашего, со всяким смиреномудрием, христоподобным же убожеством и кротостию; таже обет наших забывше, и паки ничтоже возмневше их, стяжания паки себе и стадо всяческих скот, яко и в первом мирском житии нашем, тщимся всегда пристяжати, и злато и сребро себе скончати на земли со всяким неправдованием и лихоимством беззаконных ростов, евангельстей заповеди сицевыя богомерския прибытки крепце отричюще, и в безчисленных печалех паки, и житейских молвах, тяжбех и сварех себе влагаем, равне держащимся мирскаго жития, и, еже множайших слез достойно, яко сицевая дерзающи, супротив божественным заповедем и нашим обетом, не токмо не чуем прегрешение наше, но еще хвалимся, аки правду исправляюще. Лепо паче каятися нам страшному Судии, отступившим прегрешения нашего, и злескопленная разсыпати додре").
Монахи, давши обет нестяжательности, и в то же время заботящиеся о стяжании, уподобляются, по мнению преподобнаго, псам и свиньям. Кто из монахов, говорит преп. Максим, отказавшись добровольно от всяких стяжаний, „паки пристяжавает села и стяжания различна, имже сплетаются попечения и молвы житейски, и яже на мало утишившися плотския и душевныя страсти, паки возникнувши, окаянную душу инока обступают и воюют и всяким образом уязвляют, — яве, сицевый пострада глаголемое премудрою притчею: пес обращся на свои блевотины, и свиния омывшися в кале сквернаве; егоже ради и уповаемыя блаженныя жизни праведных далече отпадает". В другом месте преподобный говорит: „кое бо спасение живет, во еже чрез обкт наших, паки стяжати имения и стяжания и сокровища преизлишна на земли, паче заповеди евангельския, от неправды и лихоимания, из них же рожается безчислен прах нестроения и безчиния всякаго, помыслов же и деяний мирских, тяжбы же и свари и брани, их же ради пострижением точию и черным одеянием разликовати нам случается от мирян".
Любостяжательные монахи обыкновенно стараются оправдать свою стяжательность тем соображением, что ведь они приобретают не для себя лично, а для всего монастыря, для всей братии, и что это дело спасительное. На эти увертки стяжательных иноков преп. Максим отвечает: „смехливо, что ся мниши ми глаголати, ничим же разликующе сего: аще мнози нецыи со единою блудницею беззаконно счетаеми, та же о сем поношаеми, отвещевает кождо о себе глаголя: ни едино ми отсюду согрешение; всем бо подобне ти общее стяжание есть. Или аще кто со многими разбойники на разбой исшед и многи корысти собрав, таже по некоторому обстоянию ят быв ищущими разбойников, иже мучим и истязуем крепко, отвещает глаголя: неповинен аз всяко; у них оставих и ничто же оттуду взял есмь. Извет суетен вся сия и смех велик, о предобрый! отнюдь же твой ответ паче возмнится пред праведными судиями — бляди, а не мой".
Но современные преп. Максиму русские монахи были не просто только любостяжательными, наполненными постоянными заботами и суетными хлопотами о приумножении всяких стяжаний ради обогащения своего монастыря, но и прямо лихоимцами, пускавшими в ход самыя не позволительныя средства, лишь бы только побольше получить серебра. Наши монастыри и монахи того времени были просто ростовщиками и ростовщиками самыми немилосердыми и жестокими, что особенно возмущало преподобнаго, который крайне негодовал и скорбел по этому случаю.
„Где бо о иноцех писано есть, грозно спрашивает любостяжательных иноков преподобный, яко свое сребро, чрез заповеди законныя, с ростом в заим даяху, или росты на ростех истязаху от убогих и немогущих отдати истину, за преумножение многолетних ростов расхищая оставшая им от последния нищеты худая стяжаница, яковаже ныне дерзаем мы на бедных селянех, лихоимуствующе их тягчайшими росты и расхищающе их, не могущих отдати заемное, и наипаче тружающихся безпрестани и страждущих в селех наших и во всех наших потребех и внутрь и вне монастыря? Никакоже нигдеже обрящеши.... Или не мнит ти ся, говорит преп. Максим, последняя неправда и хищение, еже, не точию, кроме божественныя заповеди, скопити на земле и всяким лихоимством сребро и злато, но еще и росты тяжчайши о взаемнем сребре по вся лета истязати бедных селян, и никогдаже оставити им истину, много уж лета вземше ю много сугубно многовременными росты.... Не можете бо, рекоша неложная уста Христова, Богу работати и мамоне. Кто же есть мамона, точию собираемое всякое богатство неправедным делом, глаголю же от ростов и хшцения и всякаго насилования по самолюбию и жидовскому сребролюбию, по святых отцев толкованию? „Мы не только, с горечью разсказывает преподобный о современном ему русском монашестве, не помогаем ничем бедным нашим, на нас работающим поселянам, но и увеличиваем уже и без того их крайнюю скудость" истязании повселетными тягчайших ростов о заемном их сребре нашем, николиже оставляюще им таковое безчеловечно истязание, аще и десятижды восприимем истину заемнаго, не точию же сим образом озлобляем их, но, аще кто, за последнюю нищету, не может дати готовый рост в приидущий год, оле безчеловечия! другой рост истязуем от него, и, аще не могут отдати, разграбим стяжанища их и от своих сел гоним руками тщими, ихже паче подобаше миловати и, по божественной заповеди, аки братия своя удовлити потребами житейскими".
Любостяжательные монахи сами однако свое ростовщичество не признавали за омерзительный порок, а за добродетель, за доброе дело; они говорили, что, давая бедным деньги в рост, они тем самым помогают бедным, „утешаем их в скудостех их". Против этих извращенных понятий тогдашняго монашества преп. Максим говорит: „ей, брате, и аз исповедую, яко было бы им утешение немало, еже от тебе в заим даваемое сребро, аще бы без росту, по божественной заповеди, взаим даял им, и от немогущаго отдати последняя, ради нищеты, не истязал бы от него ниже росты, ниже саму истину; но довольно отдаяние возмнел бы должное тебе от богатаго Мздовоздателя в будущем веце воздаяние и непрестанных потех и трудех убогаго, ихже терпит в зиме и лете в твоих работех. Ныне же истязуеши с силою и расхищаеши худая его стяжанища и его самаго, оле безчеловечия! или изгонишь вкупе с женою и детьми далече от сел твоих руками тощими, или поработиши его вечным порабощением, якоже и древний мучитель фараон сыны израелевы. Чте сего, с негодованием спрашивает преподобный, мерзчайше может быти и безчеловечнейши, брат мой? Лучше убо было, аще бы не бы отнюдь изначала взаим дал ему, нежели взаим давшу, сице безчеловечне морити его за горькое оно заемное. Или не веси, возлюбленне, яко за милосердие и человеколюбие, а не скверных ради прибытков, и за еже утешати скудость убогих, а не истреблити их до конца, взаим даяти убогим Спасом повелеваеми есте, а иже не сице взаим дающе, углие огненно собирают на главах своих".
Усердно занимаясь, под видом благотворения и помощи, ростовщичеством, вымогая из своих крестьян большие проценты на занятый капитал, получая проценты на проценты, монахи в то же время всячески обижали своих крестьян, всячески угнетали их и притесняли, не оказывая к их бедности и безвыходной нужде ни малейшаго милосердия и снисхождения. Очень живыя и яркия картины, очевидно взятыя прямо с натуры, рисует пред нами преп. Максим, относительно бедственнаго, безвыходнаго положения монастырских крестьян, вследствие разных монашеских притеснений, вымогательств, а, иногда, и вследствие монашескаго безчеловечия.
Любостяжательный монах, весь погруженный в заботы о приобретении всяких стяжаний, жестоко обращается со своими крестьянами. Он не считает их своими братьями о Христе, как это повелевает Господня заповедь, „но, говорит преп. Максим, аки рабы куплены частыми уморяет тягостьми трудов всяческих, и аще негде прегрешает, абие оковы железными озлобил есть ноги их, люте яряся, властию разгордевся". „Али недостойна слез и плача суть, скорбно повествует преп. Максим о русских монахах, аще кроме всякия правды и всякаго иноческаго устава дерзаемая нами на братию нашу, нищих глаголю и убогих, вдовиц же и сирых? Не точию бо презираем их, гладом и мразом и последнею скудостию житейских потреб зле погибающих, но и обидимых их от сильных и беззаконных, не отмщаем их, ниже бороним расхищаемых своя имения..... И что глаголю, не отмщаем их, ниже обороним насильствуемых, аще и сильны есме многажды избавити их от насильствующих; мы сами, окаянная душе, и мирских горчайше многажды дерзаем, увы, на ня. Али не последнее видится тебе безчеловечие наше и неправдование сие, егда мы убо, отрекшиеся всякия пищи излишния и покоя телеснаго пред Богом и избранными ангелы его, также забывше обеты наши, стяжания паки всякия и стада скотския себе пристяжаем, и всякия сладкия пищи и прохлада обильно насыщаемся потом подручных нам селян? Тии же, окаянная, безпрестани тружающееся и томимы в житейских потребах наших и обильна сия нам уготовляюще, во скудости и нищите всегда пребывают, ниже ржанаго хлеба чиста ядуще, многажды же и без соли последния нищеты. Мы же точию безчувственно и безмилостно к той их скудости пребываем, и не единаго утешения их сподобляем... но и зело безчеловечно прирастаем им таковую скудость их истязании повселетными тягчайших ростов о заемном их серебре нашем... К сим же, аще кто из них изнемог тягостию налагаемых им непрестанно от нас трудов же и деланий, восхощет инде негде переселится, не отпущаем его, увы, аще не положит установленный оброк, о нем же толика лета жил есть в нашем селе; безчисленных трудов и потов и страданий его, ихже положил в наших потребных служениих, забывше время беднаго его жития еже в селех наших, зело безчеловечне предаем. Толь же безмилостно к братиям нашим убогим носими, окаянная душе, ни единыя благости, ни человеколюбия сподобляюще их, сопротивно же паче—снедающе их и моряще всяким образом".
При таких условиях, при такой обстановке и характере монастырской жизни, преп. Максим спасение для монаха находит прямо невозможным. „Чисту молитву, когда стяжеши, спрашивает он, люте смущаем прахом, сиречь множеством безчисленных смущений и житейских попечений? Како же кротость и смиренное мудрование и священное безмолвие сердцу стяжеши себе, яже яростию и прении, яже о землях, и к самем селяном и к соседом своим, аще обидяще в чем явятся, обдержима часто и невоздержно, тщатися противу оскорбити их, аки врагов? За своего же ближняго како изволиши умрети, его же всегда томишь без милости всякими тягостьми и резоимании ростом)"? Изображая притеснения, насилия и вымогательства монахов у своих бедных обнищалых крестьян, преп. Максим спрашивает: „како отнюдь не боимся глаголющаго страшнаго Судии и Господа: идите от Мене проклятии во огнь кромешный, уготованный диаволу аггелом его? Чесо ли ради? Взалках бо, рече, не дасте ми ясти; вжадах, не напоисте мя; наг бе, и не одеясте мене, и яже по сих. Таже приглаголет: елика бо не сотвористе единому от сих меньших братий моих, ни мне сотворили. Страшно слово сие, поясняет преподобный, душе моя окаянная, и ответ горек, и наипаче нам окаянным инокам, иже будто отрекохомся всякого неправдования, и беззакония, и лихоимства мирскаго, и обещахомся Богу возлюбити прочее всяку правду и милость и любовь нелицемерну и человеколюбие ко всякому вкупе человеку и, наипаче, ко всем в бедах сущим, таже, забывши своих обет, толь безчеловечно устроимся к подручником нашим селяном, ихже братия своя Господь наречет". И в другом месте преп. Максим замечает: „мы же священную Его заповедь, яже о нищелюбии, безстыдне преступающе, яже есть главизна всем божественным заподем Его и союз совершенства, по святому Апостолу Павлу глаголюшу, безчеловечнейше бо подручная наша нищая Христова братия, тяжчайших ростов истязании, моряще их безпрестани и всяческими монастырскими работами, внутри же и вне горчайше их житие соделающе, кроме щедрот и милости,—како мним благоугодите Богу? Паче же: како избежим страшнаго онаго суда, егда не от зельнаго поста и бдений и долгих песнопений, но от единаго человеколюбия и щедрот, яже к нищим, венчает стоящих одесную его? Елико бо рече, сотвористе единому от меньших сих братий моих, мне есте сотворили. Такожде и сущим ошую: и не зане посты великия не исправиша и бдений, или зане долгими пении не воспеша его, поношает им; но понеже ни едино человеколюбие никодиже показаша к нищим, яхже и свою братию называти не стыдится. Но сия убо сице, и будут, и писана суть, и приставливати я никтоже умеет, ниже смеет".
Милость и милосердие к нищим, бедным, вдовам и сиротам, ко всем вообще угнетенным и обиженным, составляет, по убеждению преп. Максима, первое и самое необходимое условие истинно-христианской жизни и самаго нашего спасения. А между тем этой-то первой христианской, для каждаго необходимой и спасительной добродетели, Максим не нашел у русских монахов, что крайне возмущало его—защитника и борца за всех бедных, сирых, угнетенных и насилуемых. „Милость, яже к нищим, поучает преподобный, и яже от чистаго сердца, и всем человеком любы, то есть все, еже взыскует от нас Христос Бог, ихже кромевся прочая, без успеха суть: и воздержание от брашен и долги подвиги молитвеннии: не жертве бо, рече, но милость хощу".
Монахи в свое оправдание говорили, что они в действительности помогают бедным, так как раздают куски хлеба нищим и бедным, приходящим в их обитель, и, следовательно, они исполняют этим заповедь о милосердии к нищим и бедным. На это преп. Максим говорит: „или мниши малыми укрухи твоими, ихже убогим приходящим ко вратом твоим некогда даеши, избыти должныя твоему безчеловечию по смерти казни пламенных мучений. Глупаеши (душа), прельстилася еси, далече была еси пути, ведущаго праведныя к небесному царствию".
Притесняя и угнетая своих крестьян, выжимая из них последние соки, не оказывая к ним, их нуждам и скудости, никакого снисхождения, сами монахи; в то же время, на собранныя ими в мире богатства и на тяжелый изнурительный труд своих крестьян, устрояли свою собственную жизнь не только хорошо, сытно и со всеми материальными удобствами, но, нередко, и прямо богато, с комфортом, дозволяя себе всякия удовольствия. Все пути в мир были им всегда широко открыты, связи и сношения с миром были у них крепки, постоянны и разнообразны, все мирския блага и удовольствия были у них постоянно пред глазами и стоило только протянуть руку, чтобы получить их. И монахи протягивали свои руки.....
Вот что говорит преп. Максим о следствиях стяжательности монахов: „плоть бо мастящиея всегда сладкими питании, погружает его должайшими сны и скверными плотскими скоктании и осквернении, частнее того, увы, поганит и бдяща и спяща; а очи превознесошася, сердцу зело возвысившуся суетными надеждами богатства и стяжаний, яко велию некоему уже, а не якоже преже мнети себе, быти последнейшему всех. Сего ради и всяким делом тщится, да получит некия земныя славицы". Такой монах, уверяет преп. Максим, похож на коня, который, освободившись от узды и сбросив всадника, свободно бесится „семо и овамо, легая, ржа и дерзко скоча", пока своим мясом не наполнит утробу какого либо, хищнаго зверя. Так и душа монаха, „возгордевшися имений множеством, мало по малу отрицает Божий страх от сердца своего, сего же обнажена, не блюдется убо лжи, ни ротьбы, ни татьбы всякия, завидует, ярится и люте превозносится, и радуется зело губительным раздором. Пиявица же всегда бывает, назирающи убо чужих согрешений, а своих николиже чующи". Такой монах замечает преп. Максим, „беззаконствует, люте гневается, мучит, связует, мзды емлет, блудно питаетея, вся его мудрования злато есть, и многомятежное ему попечение, како угодити властелем". Любостяжательный монах учреждает богатыя и пресветлыя трапезы, но не для того, чтобы накормить нищих, как бы следовало, а богатых, веселясь и наслаждаясь с которымя, он „обема рукама нещадно истощает имения нищих" (т. е. монастырское имущество, по идее принадлежащее бедным и нищим). Сам „светло всегда веселящися, сам же греемый нарочитыми соболии (одежды) и светло и пресладко во вся дни питающися", совершенно забывает про божественный закон, повелевающий кормить вдов, сирот и убогих". Али не последнее видится в тебе безчеловечие наше и неправдование сие, спрашивает преподобный, егда убо мы, отрекшиися всякия пищи излишния и покоя телеснаго пред Богом и избранными ангелы его, таже забывше обет наших, стяжания паки всякия и стада скотския себе присяжаем и всякия сладкия пищи и прохлада обильно насыщаемся потом подручных нам селян"?
Современные преп. Максиму монахи старались извинить свой немонашеский образ жизни указанием на то обстоятельство, что все-де люди теперь стали слабые и очень шатки в своей жизни, а так как монахи тоже ведь люди, и такие же при том слабые, то они и нуждаются в снисхождении, негде взять теперь лучших людей, все таковы. Да, говорит на это преп. Максим, но снисхождение не должно однако заходить до явнаго нарушения и прямо отметания заповедей Христовых и самых монастырских уставов, как это делается монахами. „А иже слагается, говорит преподобный, душегубительному помыслу, глаголющу: слабость приидите ныне в человеческом естестве, и потреба сходитя человеческой немощи; и аз тоже глаголю, но сходити им, в нихже схожение не противится заповедям владычним, ни разоряет отеческие уставы иноческие, яже суть нестяжание, безмолвие, непопечительно житие, не сребролюбие, не лихоимство, смиренномудрие и кротость, любовь нелицемерна, милосердие и благоутробие ко всем, в бедах живущим,—а яко всяко не тако схожение душам, есть конечно гибель, а не спасение".
По убеждению преподобнаго Максима любостяжательные монахи по своей жизни и деятельности стоят гораздо ниже книжников и фарисеев. „Не точию есть подобно, говорит преп.Максим, но и зело нижайше житие наше правды их (фарисеев), проявлено всяко. Он бо (фарисей) не точию не обидяше, ниже хищаше чужыя труды, но еще и своя имения вся одясятствоваше нищим, еще и повеления не имуще. Мы же не точию не одесятствуем наша имения нищим и сие повеление имуще: не десятое, но вся вкупе раздавати нищим, аще хощем совершени быти; но еще обидяще и хищающе имения бедных селян богомерзкими ростыне престаем. Или не мнит ти ся последняя неправда и хищение, еже не точию, кроме божественныя заповеди, скопити на земли и всяким лихоимством сребро и злато, но еще и росты тягчайшио взаемнем сребре по вся лета истязати бедных селян, и никогдаже оставити им истину, многауж вземше и много сугубно многовременными росты". Обращаяськ душе, преподобный говорит: насладаеши бо ся и ты треококаянная, от неправедных лихоиманий собирающи себе жидовски богатство, и тщася всегда исполнь имети клети своя и всяческих брашен и сладких питий, и стоги житныя превелики и часты по вся лета складая на селех своих, окаянная, яже, желанием большаго прибытка, нароком блюдеши дорого продатися во времена глада, не трепешущи отнюдь Богом извещеннаго прещения, еже под клятвами подлагает род уморяемых гладом, блюдущи пшеницу и жита всяка на большую цену желанием множайшего прибытка... Аще убо не пристяжете, убеждает преподобный иноков, преподобными делы добродетель лучшую книжник и фарисеов, невнидитев царство небесное. Егдаже и онех (т. е. книжников и фарисеев) добродетели, окаянная, явишисяне вышши, но зело хуждши, кая ти надежда прочее останется? Увы, каков тогда студ и нескончаема скорбь обыдет тя... Како убо и фарисеев пуще беззаконствующе, жизнь и славу получим вечную? И в другом месте преподобный Максим спрашивает: „како убо надеемся спастися и внити в царствие небесное, елма, по владычнему ответу, яже по нас правда не точию преизлишествует паче правду книжники фарисеов, но множае паче скудейши есть: елма убо о не своя имения одесятствоваху, мы же вселетных истязаний и тягчайших ростов имения должников без милости хищаем? Не прельщаем себе, преподобнейшии, не непрелыцаемся суетными надеждами: лихоимцы и хищницы царствия Божия не получают". Богородица с такими словами обращается у преп. Максима к любостяжательным монахами ко всем занимающимся ростовщичеством: „бедно живущих убогих кровьми веселяся, сугубыми росты и трудов безчисленным и нужами несытно испивая их мозги, ни чим же мне разликуеши иноплеменника скифинина и христоубийц людей, аще ся и крещением хвалиши",
Изображая в крайне мрачных и непривлекательных чертах современное ему русское монашество, преп. Максим в то же время, очень симпатично и сочувственно описывает внутренний строй и нравственныя качества латинских современных ему монахов, представляющих полную противоположность тогдашним русским монахам. По заверению преп. Максима латинские монахи самым делом исполняют заповеди Христа, и в своей жизни, вопреки русским, проявляют полное нестяжание. „Где у них (латинских монахов), спрашивает преп. Максим, особно некое желаемо брашно, или питие, или овощь некий, или ино что наслаждающее гортань? Где у них стяжания злата или сребра? Где празднословие, или сквернословие, или смех безвременен и безчинен? Пиянство же и преизлишнее сладких ядений ниже слышатся у них, сребролюбия же и лихоимания, и росты и лукавый нрав мерзко у них и проклято слышание: одеяния же: их власяна и вся бела, чистоту жития их и пребывания образующа, и ложь и ослушание и прекословие изчезоша вся у них в конец. Где у них отметание обет, ихже даша Богови, внегда стригоша власы? Но ниже ину обитель, по прехождению частому, знают якоже мы преходим безчинно и кроме, обет наших от обители нашей ко иной легкостию нашего ума. Несть у них ничтоже свое, но вся обща, не стяжание же любят, аки велие благо духовное, соблюдает бо их в тишине и всякой правде и непоколебании помыслов и вне всякаго сребролюбия и лихоимания. Такоже подобаше и у нас православных строитися, яже о нас иноцех, и богоносных отец соборы избиратися игуменом священных монастырей, а не дары сребра и злата приносимыми народным писарем, игуменския власти искати хотящу, ихже множайши ненаказаннии отнюдь в божественных суть и безчинники житием, в пиянстве всегда и пищи всякой упражняющеся сами, и сущии под рукою их братия, призираеми телесне и небрегоми духовне, скитаются безпутием, якоже овцы не имуще пастыря. Увы, увы, Господи, пощади". Между тем латинские монахи, по уверению пр. Максима, отличаются научным образованием, прекрасным знанием Св. Писания, учительностию, церковным проповедничеством, прилежным деланием заповедей Христовых, заботами о просвещении и спасении живущих в мире братий своих.
Увлекаясь латинскими монахами, всячески идеализируя и восхваляя их, преп. Максим наконец вспомнил, что ведь все это о латинских монахах он говорит русским, которые искони ненавидели скверную латину и вовсе не расположены были выслушивать расточаемыя ей, в ущерб православным, похвалы, почему поспешил оговориться и разъяснить смысл своего разсказа о латинском монашестве.
„Сия пишу, говорит преп. Максим, не яко да покажу латинскую веру чисту, совершенну и прямо ходящу во всех, да не будет во мне таково безумие, но да-покажу православным, яко и не у правомудренных у латынех есть попечение и прележание евангельских спасительных заповедей и ревность за веру Спаса Христа, а и не по совершенному разуму, якоже глаголет божественный Павел апостол о непокоривых иудеев: свидетельствую бо яко Божию ревность имут, а не по совершенному разуму; сице и латыне: аще и во многих соблазнилися, чюжа некая и странная учения приводяще, от сущаго в них многоученаго еллинскаго наказания прельщаеми, но и не до конца отпадоша веры и надежды и любви, яже во Спаса Христа, его же ради ко святым Его заповедям уставляют прилежно иноческое их пребывание сущи и у них мнихи, ихже единомудренно и 6ратолюбно и нестяжательно и молчаливоибезпечальнои возстанливоко спасению многих, подобает и нам подражати, да не обрящемся их втории (т. е. хуже). Сие же глаголю, елико в прилежном делании евангельских заповедей, зане: якоже их не совершает прилежно делание заповедей Спасовых не отступающих своих си ересей, сице ниже нас совершает едина православна вера, аще не притяжем еваигельских заповедей прилежно делание".
Эта оговорка не могла, однако, спасти преп. Максима от укоров и порицаний со стороны русских; его взгляды на латинских монахов и похвалы им были непонятны тогдашним русским, они видели в этом только укор русским, желание унизить их пред латинами. Так, между прочим, смотрел на дело, признаваемый за ученика преп. Максима Грека,Зиновий Отенский. В своем сочинении „Истины показание" Зиновий укоряет Максима Грека, что тот похвалил латинский нестяжательный орден и похулил русские монастыри за обладание ими селами. „Но аще высоко, говорит Зиновий, любомудрствовася о нестяжании доброму Максиму; обаче не зрится изряднее, что имея латинския области и ереси их монастырь похвалил он пред русскими монастыри, точию произведеся укорити русские монастыри, елма образа непредстави, что нестяжание в каждо стране и что стяжание... Но токмо укорити восхоте, иже в Руси монастыри непщеванием акивину деревни обрет, а не еже согрешение показати, отлучающе от Бога". Максим похвалил латинский монастырь, „а не предложил во указание Святыя горы или некий греческий монастырь, отнюдуже и закон прият святая соборная апостольская церковь русская; но токмо от латинския страны и ереси монастырь представи, — яве, яко во укорение русским монастырем, от неяже ереси отвращается зело русская соборная церковь". Максим предложил, говорит Зиновий, о нестяжании прения нестяжателя с любостяжателем. Но не разлучи в нем чистое от нечистаго, и от сего дает непщевание, яко от раздражения по рвению Максим писа, яже писа".
Очевидно, и более образованные современники преп. Максима не поняли истинных мотивов, самих высоких и святых, руководивших им, когда он указывал русским на латинский монастырь как на образец, в известных отношениях, для подражания; ни силы его аргументации, основанной, главным образом на Св. Писании, его верном понимании и толковании; ни безусловной верности его воззрения на тот путь, которым должен следовать каждый христианин, а, следовательно, и монах, чтобы получить вечное спасение. Русские поняли и усвоили хорошо только одно, что преп. Максим хвалит и ставит им в образец латинский монастырь, и отсюда сделали вывод: преп. Максим, руководимый раздражением, так поступил с единственною целию, во что бы то ни стало, похулить русские монастыри, а потому и все его разсуждения и обличения русскаго монашества пристрастны и не заслуживают внимания. Найдутся, конечно, даже и сейчас, такие защитники русских монастырей, которые увидят в преп. Максиме тоже, что видел в нем и Зиновий Отенский, т. е. только раздраженнаго пристрастнаго хулителя русских монастырей и тенденциознаго хвалителя монастырей латинских, а не святаго великаго Христовою правдою мужа, горевшаго деятельным искренним желанием, чтобы русское монашество осуществляло собою истинный идеал монашества, построеннаго на ясном и определенном учении Христа, Его святых Апостолов и учеников, а не на каких либо сомнительных началах и теориях.
Очень строгий и суровый приговор произносит преп. Максим о нашем монашестве: наши монахи, как любостяжатели, стоят ниже книжников и фарисеев и не в духе истины покланяются Вышнему. „Собирающии себе богатство неправдою, говорит преп. Максим, и богомерзскими росты, и за села и земли к судищам приходяще и с суперники сварящеся, не в дусе и истине поклоняются Вышнему. Хваление бо его, рече, в церкви преподобных, а не в церкви преступающих святыя заповеди Вышняго"', Монахи — любостяжатели не соблюдают основной закон Христа, и потому не могут быть названы Его учениками. „Закон же Спасов, говорит преподобный, что ино есть, точию любы совершенна от чистаго сердца к самому Вышнему и ближнему нашему, якоже во святых евангелиих слышим. В сих бо ради, рече, двоих заповедех весь закон н пророцы висят. Любостяжателен же и сребролюбивый инок боголюбец, яко же подобает, и нищелюбец быти не может; зане же в преступлении святых Божиих заповедей ходит. Глаголет бо Сам Праведный Судия: имеяй заповеди моя и творяй их, той есть любяй мя. Не любяй мене, словес моих не соблюдает.. Аще убо, замечает преподобный, Духом Святым сия вся изречена и истинна, убоимся, брате, и исправимся пред праведным Судиею. Страшно бо есть впасти в руце Бога живаго. Аще ли же неистинна мним божественная словеса сия, почто и обещеваемся Богу в постригании нашем, устроити прочее житие наше по святым его заповедем и велении. Лучше бо есть, рече премудрость Божия, не обещатися и отдати, нежели обещатися и не отдати". Ненастоящие монахи в сущности не верят в заповеди Христа и, конечно, поэтому не исполняют их. „Отложим, взывает преп. Максим, всяко неверие, им же негодует в сердцы нашем о заповедях Спаса и Господанашего Иисуса Христа.....Явлено, яко помнящии заповеди Его, яко творити их, сиречь, делом исполнити их, сии суть помнящии Бога, а попирающии заповеди Его, добре рекошася забывающии Бога; ея же ради вины и Он сам забывает их". „Понеже, заявляет преп. Максим, пред избранными ангелы Божии обещавшеся Владыце оставшееся житие наше евангельски совершати; во всяком смирении и худости и правде и святыни, по уставам богодухновенных начальник иноческаго жительства, их же ныне преступающе и безчинно жительствующе, что ино разве погибель чаем себе, окаянная душа, аки солгавшими, яже ко Владыце, обеты наша.... Не пользует нам ко спасению ни мало внешнее сие одеяние власяных рубищ, наипаче к осужению большему виновно будет нам, понеже, такими худыми обложени, житие проводим неприлично им и всячески неподобно". В уста Богородицы преп. Максим влагает такой приговор над нашими любостяжательными монахами: ,, бедно живущих убогих кровьми веселяся сугубыми росты, и трудов безчисленными нужами несытно испивая мозги, ничем мне разликуеши скифянина и христоубийц людей, аще ся и крещением хвалиши; ниже внемлю отнюдь тебе, аще и безчисленными каноны и стихеры красным гласом поеши мне: милости, а нежертве слыши хотящаго Господа, и разум Божий, а не всесожжений. Ты же, акисвиния, всякаго студения несытне насыщаяся, и аки хищник волк, хищая чужая старания и бедныя вдовицы лихоимствуя, и всяческими изобилуя и обливаем делы беззаконными, аки христоненавистник татарин зернию играя, и упиваяся, и гусльми всегда и песньми скверными наслаждая себя блудно, Божияго страха отринув отнюдь от мыслисвоея, благоугодити ли мниши множеством канонов и стихерь, высоким воплем мне воспевая? Не слышиши ли проповедника, явственне глаголюща, яко творяще и таковая не царство Божие наследят"?
Истинно верят во Христа, по убеждению преп. Максима, только те, кто самым делом исполняет заповеди Христа. „Аще убо воистину, говорит он, и от всея души веруем Спасу Христу и желаем безконечнаго царствия его, делом да покажем, а не словом и внешними сими платы веру нашу ко святым заповедем его; зане вера без дел мертва есть и отнюдь безплодна", Поэтому только те и спасутся, которые „о себе праведне, и яко же Божий закон повелеваше, устроиша, кроме всякия неправды и лихоимания, всякому нищему и убогому обильно хлеб свой предлагающе, и сребром своим нещадно исполняюще скудость сущих в лишении потребных к житию и всем, в кратце рещи: скорбящим и обидимым всяческим образом помогающе, вдовицам же и сиротам милостивейши предстояще и пекущеся о них". Вне такой деятельности спасение новозможно: „нага бо от благих дел и спасительных - вера и черная рубища не способствуют вам: Судия не ризы тлеющия но на украшающия душу добродетели зрит".
Чтобы правильно судить об отношении преп.:Максима к большинству современнаго ему русскаго монашества, должно иметь в виду следующия обстоятельства:
Преп. Максим, проживая на Афоне, принял предложение ехать в Москву между прочим и потому, что эта поездка открывала ему самое широкое поприще для проповеднической и просветительной деятельности, к которой он стремился. Своим призванием на Руси он считал проповедь слова Божия, научение и просвещение русских, обличение тех пороков и недостатков, какие он находил в тогдашнем русском обществе. Об этом своем особом призвании на Руси к учительству и просветительной деятельности преп. Максим не раз заявлял в различных случаях. Так к собору русских иерархов он писал: „нам нужа належит заповедию Божиею проповедати всеми усты вопрошающим нас, яже о евангельстей и апостольстей истине; и отцепреданном известном иноческом житии и узаконении.... Почтоже и призываете мене зде из святыя Горы? пачеже: почто и держите зде силою, понеже сущаго во мне отчасти искуства святых писаний нетребуете? В другом месте преподобный говорит: „в подвиг, еже о евангельской истине, совлачаяся, и к разорению лжи себе составляя, огнем ревности, яже о истине, разгараем, благовременне и аз возвещу, блаженным Давидом учительне глаголемая....". Жена (царство), встретившаяся преп. Максиму на пути, говорит ему: „елма, о преходниче, вижу тя ревностию по Бозе и любовию нелицемернаго, яже к роду вкупородных тебе человеков желающа ведетиот мене, яже о мне, да всяко нецыи пользу приимут прилежным взысканием твоим, слышаще прочие и тобою вси елико истиною благоверни суть и Вышнему угодити желают и безконечнаго царствия его получити". Или, например, преподобный говорит: „аще бо и грешен аз паче всех грешных, но истину евангельскаго законоположения нужами належит проповедати всякому всею душею и сердцем и устнами". Следовательно, поучая и обличая современное ему русское монашество, преп. Максим тем самым только выполнял ту высокую и вместе очень трудную миссию, к какой он считал себя призванным на Руси.
Преп. Максим весь был проникнут самым искренним горячим желанием поднять нравственно-религиозный уровень русскаго монашества на должную высоту, создать из него настоящее истинное монашество. Ради достижения этой благой и высокой цели, он, постоянно горевший „ревностию по Бозе" и любовию нелицемерною к своим ближним, нещадил красок, чтобы ярче и нагляднее показать все несоответствие жизни большинства русских монахов с учением Христа, с высшими истинно христианскими требованиями. Поэтому его отрицательное отношение к русскому монашеству не было следствием его желания похулить, унизить наше монашество, а вытекало из самаго чистаго, высокаго и святаго источника: из желания своими наставлениями и обличениями исправить монашество, поставить его на истинный путь спасения, ясно указанный самим Христом, на ту высоту, на какой оно должно стоять по самой своей сущности. Конечно с тоюже благою и высокою целию т. е. чтобы резче оттенить ненормальное, унизительное положение, с нравственно-религиозной точки зрения, нашего монашества, чтобы заставить его отказаться от своих недостатков и ступить на правый и спасительный путь истиннаго монашества, преп. Максим намеренно указывал русским на латинские монастыри, намеренно ярко изобразил высокия, действительныя или только воображаемыя, качества латинских монахов. Горячая любовь к дорогому существу часто побуждает нас смело и решительно говорить ему самую неприятную и обидную для его самолюбия правду; любовь к русскому монашеству побуждала и преп. Максима резко и сурово говорит о недостатках тогдашняго русскаго монашества.
Очень важное и прямо существенное различие между русскими и преп. Максимом состояло в том, что русские свои религиозно-нравственные суждения обыкновенно основывали на выдержках, нередко случайных, из разных отеческих писаний, в целом и ве системе им мало известных и потому плохо ими понимаемых, причем подложныя отеческия сочинения принимались ими наравне с подлинными; на постановлениях и правилах соборов и св. отцев, в состав которых входили и правила апокрифическия; и, особенно, на житийных и разных аскетическаго и назидательнаго характера повестях и сказаниях, часто неизвестнаго, а иногда и прямо сомнительнаго происхождения. Но за то русские мало ссылались непосредственно на самое Св. Писание, которое они не изучали и не толковали самостоятельно, да, по недостатку у них науки и образования, не могли и не сумели бы этаго сделать. Особенно свои суждения о монашестве они совсем недумали основывать на учении Христа и Апостолов, проверять Св. Писанием свои суждения о ценности монашеских уставов и правил, о разных, иногда очень сомнительных, подвигах и деяниях отшельников, старцев и т. под. Даже в современных нам разсуждениях о монашестве часто совсем отсутствует Христос и Его божественное учение, св. Апостолы и их боговдохновенное писание, — везде только такой-то св. подвижник, авва, старец, достоуважаемый епископ, митрополит. Между тем преп. Максим был глубоким знатоком Св. Писания, прекрасным научно-образованным экзегетом; он весь, в своих суждениях и учении, опочил на Св. Писании, на его правильном понимании и толковании; он все — всю нашу (русскую) жизнь, деятельность, все наши частныя и общественныя отношения и учреждения старался поставить на твердыя основы св. Писания, им проверял: и оценивал их. Но за то он мало и сравнительно редко пользовался в своих разсуждениях святоотеческой литературой и почти никогда житийными и другими подобнаго характера разсказами, — вся его аргументация всегда прежде всего и главным образом строилась на св. Писании. Естественно, что и при оценке русскаго монашества он употребил тот же обычный для него прием: он поставил в основу своих суждений о монашестве ясное и определенное учение Христа о спасении, одинаково обязательное для всех христиан, и нашел, что русское монашество этому учению не следует, что оно удалилось от своей первоначальной настоящей основы, и потому пошло не тем путем, какой указан Христом. Своими обличениями и назиданиями, всегда подкрепляемыми словами св. Писания, преп. Максим стремился возвести русское монашество на его первоначальную, настоящую основу, направить его на истинный, единственно настоящий путь спасения, настойчиво требовал от монаха, чтобы он спасался „не якоже ты разсужаешь, но якоже Господь твой повелел и уставил есть".
Мы видели, что некоторые современники преп. Максима находили, что будтобы он писал о русском монашестве „от раздражения" т. е. пристрастно и тенденциозно, намеренно сгущал мрачныя краски, в видах представить русское монашество с самой непривлекательной стороны. Но так представлят дела нельзя. Преп. Максим писал о современном ему русском монашестве одну голую правду, ничего не преувеличивая и ничего неприбавляя. Это вполне подтверждается деяниями Стоглаваго собора, бывшаго в 1551 году, следовательно при жизни преп. Максима, за четыре года до его смерти.
Вот что, например, говорится в деяниях Стоглаваго собора о состоянии тогдашняго монашества: царь заявляет на соборе: „а в монастыри чернцы и попы стригутся спасения ради души своея; нецыи ж стригутся покоя ради телеснаго, чтобы всегда бражничать, и поселом ездят прохлады для... Чернцы, черницы по миру волочатся и живут в миру, и не знают что то словет монастырь... Чернцы по селом живут, да в городе тяжутся о землях;.. Старец на лесу келью поставил и церковь срубил, да пойдет по миру с иконою просить на сооружение; а у меня земли и руги просить, а что собрал, то пропьет, а в пустыни не по Бозе совершается.... Архимандриты и игумены некоторые власти докупаются, да службы Божии и трапезы и братства незнают, и покоят себя в кельи и с гостьми, да племянников своих вмещают в монастырь и доволят их всем монастырским, и по селом також, а.монастыри тем пустошат, а старых слуг и вкладчиков изводят; а по кельям инде небрежно жонки и девки ходят, а робята молодые по всем кельям живут невозбранно, и по селом и по миру всюду ездят с чернцы без зазору... Весь покой монастырской и богатства и всякое изобилье власти с роды и с племянники, и с боляры и с гостьми и с любимыми друзи истощили"..! Между прочим Стоглавый собор поручает царским дворецким во всех монастырях „и казну монастырскую и всякие обиходы монастырские ведати, и посылати и считати и отписывати и отдавати по книгам архимандритом и игуменом и строителем с соборными старцы в коемждо монастыре" т. е. собор все монастырские приходы и расходы по всем статьям, в виду денежных и хозяйственных злоупотреблений монастырских властей, отдает под контроль царских чиновников. Относительно лихоимства монахов, против котораго с особою силою и негодованием возставал в своих обличениях монашества преп. Максим, собор говорит: „а что святительские казенные деньги в росты дают, а хлеб в наспы, и о том божественные правила не токмо епископом и пресвитером и диаконом, но и всему священническому чину возбраняют, но и простым неповелевают резоимство и лихву истязати; того ради отныне, по священным правилом, святителем и всем монастырем деньги давати по своим селом, своим христианем, без росту и хлеб без наспу того для, что бы за ними христиане жили и села бы их были не пусты".
Из приведенных свидетельств ясно видно, что преп. Максим указывал на теже самые недостатки нашего монашества, на какие указывал и современный ему Стоглавый собор. Следовательно, преп. Максим писал о русском современном ему монашестве не „от раздражения", а писал только то, что было в действительности т. е. одну правду.